McCrab
Механик сплошных суббот
Интересно, я кажусь весёлым человеком? Мне кажется, что я кажусь весёлым и жизнерадостным человеком. Но сейчас я рискую попасть в разряд тех людей, о которых сама говорю с недоумением, специально громко да ещё и с жестами, о тех, с которыми весело и хорошо, о которых я всё время думаю как о самых смешных и весёлых людях из моего окружения, о тех, которые в интернете являют своё депрессивнейшее и скорбнейшее начало (не лично, не с глазу на глаз, потому что лицом к лицу они весёлые и забавные). У меня есть несколько таких знакомых.

Меня по-прежнему атакует серая бессмысленность. Ничего не имеет смысла и не трогает меня. Вчера я шла по зимнему Саратову под замечательным кристаллическим снегопадом, который ложился на утоптанный грязный лёд, дома и ёлки толстым и прозрачным слоем, я шла дорогой, которой ходила тысячи раз, и увидела во дворе дома, мимо которого шла тысячу раз, другой дом с удивительным круглым окном. Я бы сказала, что дом напомнил мне Альфонса Муху, боясь показаться снобом, но вы знайте, что о существовании Альфонса Мухи я узнала не более полугода назад на выставке в музее. Я тысячу лет хожу одними и теми же дорогами по снегу, пыли, грязи и своим же собственным следам, иду, иногда бегу, довольно часто бегу. Иногда я думаю, что мне нужно что-то в себе менять. Иногда я даже вполне успешно меняю. Вы бы удивились, если бы узнали, что лет десять назад я, сев не на тот троллейбус, триста раз мысленно умерла бы, так и не спросив, куда я еду и где мне выйти, доехала бы до края земли и села бы обратно, не решившись подойти к кондуктору и задать вопрос. Или что года два назад я мучительно молчала в присутствии незнакомого человека, не зная, как к нему обратиться и о чём говорить. Одним из главных достижений своей жизни я считаю то, что я перестала смотреть на свою обувь, когда иду по улице. Совсем недавно я стала замечать, что смотрю далеко, на дома, выглядывающие из-за стен, которые я видела мельком тысячу раз и не запомнила.

Но бессмысленность никуда не девается. Иногда я делюсь ею с другими людьми. Д., например, по-прежнему поглощён чернотой неприятия смертности. Иногда я говорю ему: "Помнишь, как Жуня в школе говорил.. Это было так давно! Это же лет восемь прошло!". А он отвечает: "Да, всё движется к концу". Его черная депрессия кажется мне детской. Его страхи одолевали меня лет в двенадцать, когда я боялась спать, чтобы случайно не умереть во сне, я судорожно хваталась за все мысли, что могли бы отвлечь меня от страха: "Ну, что ты любишь? Например, жареную курицу! Ну представь, курица, которую ты ешь. Огромная. Большая, жареная ножка. Вечная.". Мысли всегда подло и предательски выворачивали на тему вечности, и я скрипела зубами в подушку. Потом это прошло. Д. скрипит зубами. Он смеётся, говорит, что не может хмуриться нарочно, как это делаю я, а через пару минут его лоб похож на изображение извилин мозга, он скрипит зубами, но держит это в тайне. Мой вопрос с чернотой смертности для меня решён, он решился как-то сам собой, я не трогаю его, он лежит далеко-далеко, как мусор под ковром, о котором можно забыть, пока не придёт время уезжать навсегда, свернуть ковёр и найти какие-то давнишние разноцветные бумажки. Моя же серая бессмысленность жизни кажется Д. наигранной и ненастоящей. "Может, это потому, что ты ничего не делаешь? Может, надо меньше бездельничать?" - неосторожно спрашивает он. Я сержусь.

Когда я ничего не делаю, я думаю. Другие люди бездельничают, гуляя по городу, читая книги, зарываясь в хобби или просто пялясь в телевизор. И я обманываю себя тем, будто я думаю, когда я бездельничаю. Я думаю те два часа, что я провожу в ненастоящей темноте перед тем, как опять заснуть. То, о чём я думаю, никогда никуда не девается, не выливается ни в стихи, ни в книги, ни в посты в уютненьком дневничке. То, что есть во мне, не имеет никакой ценности. У меня просто-напросто выключилось абстрактное мышление, точнее, оно стало работать вхолостую. Разноцветные образы, пляшущие на обратной стороне век перед моими глазами, уходят в ничто, пройдя через цензуру этой серой бессмысленности, не найдя себе применения, не упав с конвейера и уехав далее в отдел переработки. Может, я увижу их во сне. Мне чертовски обидно, что они пропадают. Некоторые из них давным-давно прошли наружу и встречают людей моими геральдическими знаками, треплются на ветру. Да и вовсе они не выцвели, это называется винтаж, ничего-то вы не понимаете. И обтрепались не поэтому. Да, кроме них у меня ничего и нет. Я всё время надеюсь, что они будут иметь для кого-то значение. Я встречаю нового человека и оглушаю его своими интересами, заворачивая его в эти тряпки, смотри, я люблю рок, Звёздные Войны и чай, а ещё я физик! А ещё я люблю чай! И рок. И уже давно не физик. Вот песни, которые мне нравятся. Они кончились так быстро. Те, кто знает меня долго, давно не удивляются, что я рассказываю одни и те же истории, и частота повторений только увеличивается, потому что новые истории не проходят через серую бессмысленность. Она просто спрашивает их: "Да? И что?". И им нечего на это ответить.

Когда я что-то делаю, я не думаю. На нашей даче валяется много книг, прочитанных мною от безделья, в которых умные люди умело чередуют умственный труд с физическим. Хотела бы я быть лесорубом в клетчатой рубахе, который бы валил деревья и, пока руки тяжко работают, придумывал бы гениальную поэму о лесных эльфах. Я не могла бы быть лесорубом. Часть меня вяло скажет, что деревья рубить плохо, и расскажет, как я унесла с мехмата три кг бумаги, чтобы отправить её в переработку, такие дела, скажу я, вытирая рот бумажной салфеткой и кидая её в ту кучу бумаги, что как-то осталась незамеченной в моей мелкомасштабной миссии спасения бумаги. На самом деле я знаю, что если бы я стала валить деревья, я не думала бы ни о чём, кроме серой бессмысленности и деревьях. Иногда я иду по улице и чувствую, что взорвусь, если не побегу. Тогда я бегу изо всех сил и думаю только о том, что мне неудобно в куртке, которая удерживает меня в положении "не смотри вверх", о том, что у меня слишком много внутренних органах, которых я раньше не ощущала.. и больше ни о чём. Остановившись, я думаю о внутренних органах, которые уже можно прекратить ощущать. Когда я делаю очередную дилетантскую поделку, я не думаю ни о чём, кроме краски, клея и бумаги. Я включаю исторический канал, чтобы слушать про римлян, пока мои руки заняты клеем, но мои уши отключаются. В меня ничего не проникает. Из меня ничего не выходит.

Вот проблемы моего существования. Тот тонкий слой, который образовался, когда я в очередной раз вывернула наизнанку свою серую пустоту и оттуда выпали какие-то разноцветные крошки, которые просочились сквозь серую бессмысленность, я с отчаянием и нарочито громко демонстрирую всем, кого вижу. Смотрите, я весёлый и интересный человек. Тот тонкий слой, который показывает только семь цветов - зато ярких - не вмещает в себя переживаний больше, чем выдержит тонкий верхний молекулярный слой жидкости в стакане. Когда я радуюсь, я радуюсь. Когда я грущу, я грущу. Я ничего не произвожу. Я ничего не получаю. Я не экстраверт, не интроверт, а просто-напросто эгоист. Давным-давно прошла прахом моя идея о неповышении энтропии. Давным-давно исчезла необходимость упорядочивать слова в стихи. Тысяча лет прошла с тех пор, как я вспомнила стихотворение "Улитка" и поняла, что оно обо мне. Время идёт, ничего не меняется, ветшают мои так называемые интересы, опадают один за одним, мне жалко их до слёз, пока мимо не пролетит что-то, что захватит меня ещё на пару недель.

@темы: я о себе, длиннопост, болтовня